СОЛДАТЫ-ДЕДЫ, СОЛДАТЫ-ВНУКИ, СОЛДАТЫ-ПРАДЕДЫ
Главный редактор ИА Regnum, писатель, журналист, член СПЧ Марина Ахмедова @MarAh
Как-то я была в воинской части в ДНР, где располагались операторы БПЛА, и встретила там молодого солдата по имени Роман. Ему было 28, но, невысокий и худенький, он казался моложе своих лет. Он только что вернулся из посёлка, где был на позициях четыре дня. Другие бойцы говорили, что Рома расстроен: он с маниакальным упорством пытался подбить бронированный украинский Hummer, в котором находились шестеро военных, истратил на него три «птицы», но удалось только пробить ему колёса. Hummer ехал на ротацию, на дырявых колёсах он увильнул и поехал в обратную сторону. Ротация врага была сорвана, но Рома всё равно грустил. Я попыталась поговорить с Ромой, но он на всё отвечал односложно: скажет слово — и посмеивается.
Тогда я решила поговорить с Максимом, который дежурил за дверью. Максима я знала. Он был мобилизован в Донецке, когда ему было 18. Тогда же он накупил дешёвых колец в стиле аниме, семь раздал друзьям, себе оставил одно. Но сейчас, когда уже прошло несколько лет, у него на пальцах было два кольца. Накануне отправки на службу он пошёл на дискотеку и увидел, как его девушка танцует с другим. Максим хотел с ней поговорить, но она отдала ему его колечко. Максим сказал мне, что никогда не снимет его, потому что он однолюб. На войне его сразу же отправили с автоматом брать позиции, он даже не успел понять, что надо бояться, и, когда группу накрыла артиллерия и все спрятались в окопе, он сумел бесстрашно сбегать на поле за брошенным рюкзаком. Группа оттуда убежала назад, но Максим собрал её снова и повёл на позиции врага. В штурмы с тех пор он ходил четыре месяца, потом его ранил дрон — и он попал в больницу. А из больницы он пошёл домой и целый год провёл дома. Короче, Максим был дезертиром, и в эту часть был определён до решения суда, когда сам, терзаемый совестью, снова отправился в военкомат.
Пока я думала о Максиме, Рома сказал, что это азарт — желание попасть в цель. Он бы хотел увидеть, как корёжится Hummer, ему нравится видеть, как подлетают брёвна блиндажа, в который прилетел его дрон, но вот разглядывать мёртвых и раненых он не хочет. Для него достаточно знать — цель поражена. «А почему не хотите видеть?» — спросила я. «Неохота это видеть, — короткими фразами снова заговорил он. — Зачем мне это видеть? Цель есть, я лечу. Пусть мне по рации скажут, что цель поражена. В принципе, я всё это уже видел, и мне эмоции не понравились». Я снова спросила: «Почему?» Он коротко ответил: «Не понравились, и всё» — и коротко засмеялся. Но под натиском моих «почему» рассказал, что ещё раз было такое — в Красногоровке. Ему надо было напугать украинских волонтёров, которые привезли что-то для ВСУ, засевших в одном доме. Нужно было сделать сброс в 20 м от них, чтобы они испугались и убежали. Роман так и сделал, волонтёры испугались и уехали, но он успел почувствовать те эмоции, которые ему не нравились.
«Я до сих пор их не понимаю, — говорил он про ВСУ, — почему их пилоты летают по гражданским целям? Они летят на посёлок, просто ищут цель, любую цель. Может быть, у них нет объективного контроля и они ищут просто кого угодно? Мне это непонятно. Но это их дело. Я так делать никогда не буду. Только по военным целям».
Продолжение в следующем посте
